Евгения Васильевна Ермолова обладает уникальной памятью: она помнит себя с двухлетнего возраста. И, несмотря на долгую и насыщенную жизнь - работа в школе учителем русского языка и литературы, затем должность редактора заводской многотиражки “Каустика”, Евгения Васильевна навсегда запомнила страшные дни битвы на Волге, свидетелем которых ей довелось стать в детстве.

Близкое дыхание войны

- Помню себя на третьем году жизни, немцы еще не совсем вплотную подошли к городу, но уже “дыхание войны нас опаляло”. И прежде всего - моего деда, отца матери, который воевал танкистом. Дедушка по линии папы был железнодорожником, он пытался подпереть вагон, в котором находился военный груз, чтобы не произошло катастрофы, сорвал себе желудок и тихонечко умирал. В такую пору особо заниматься лечением было некогда и некому, не было надлежащих условий. Вот это первое, что я помню…

А потом, с августа 1942 года, похоронив в июне деда, для нас началось страшное. Реагировала болезненнее всего и с большим страхом на все происходящее моя мама Таисия Васильевна Давыдова, она работала на судостроительном заводе завпроизводством. Особенно она испугалась, когда на ее глазах оторвало голову молодому лейтенанту. Обезглавленное тело по инерции еще двигалось. У мамы была истерика, и по-настоящему она так до конца своих дней и не оправилась…

Воскресный день в конце августа выдался удивительно тихим, мы уже думали, война кончилась… Бабушка как смогла приготовила завтрак, у мамы выходной, тетка Мария Степановна, сестра отца, работала в комендатуре, на телеграфе железнодорожной станции Сарепта, а младшая, тетя Вера, только окончила школу. Все были дома, во главе стола восседала бабушка Матрена Ивановна Ермолова, которую даже квартировавшие у нас офицеры называли домашним генералом. Завтрак выдался теплым, семейным, довоенным, и сердца у всех помягчели. И мама решила, что такая хорошая обстановка, надо бы выкупать Женьку.

Колодец был во дворе, но при каждой бомбежке его засыпало, и надоело его без конца отрывать. И ходили в источник в верхней части поселка, почти у Судоверфи, его старики называли Шамбрунь. Я все время думала - что за название? Только потом, став взрослой и изучая немецкий, поняла, что это Шейн Брун - “прекрасный источник”, источник ергенинской воды, который в свое время немецкие колонисты, заселившие в XVIII веке Сарепту и обустроившие ее, так и назвали.

Верочка сказала: “Я сейчас сбегаю”, - схватила коромысло с ведрами. Мама вылила остатки воды и посадила меня в таз посреди двора, намылила и стала купать. Вдруг калитка распахнулась, вбегает Верочка, кричит: “Налет, быстрее в убежище!”

Клены спасли жизнь

У нас щель была, где мы прятались, - уже начались налеты авиации. Мама схватила меня голую, упала на землю, сама ползет и меня волочет. Я кричу: “Мамочка, мне больно!” Кое-как доползли, за нами прыгнула Верочка, и больше ничего не помню. Потом был ад, гул, это было страшное 23 августа.

Оглохшие, ослепшие, перепуганные донельзя, мы даже не сразу поняли, что все стихло. Стали в себя приходить, выползать, картина, представшая нашему взору, была ужасная - не было половины крыши, ни окон, ни дверей. Напротив нашего дома был медсанбат, где сортировали раненых - тяжелых отправляли в госпиталь, у кого ранения полегче, оставляли в медсанбате. В наш дом не было прямого попадания. Нас спасали четыре огромных клена - они загораживали. Вокруг дома бегала тетя Маруся с иконой в руках, кричала и причитала что-то. Мы подумали, что бабушку убило, все в рев и кинулись в дом, просовываем головы в дверь и видим: у самой стены от пола осталась одна-единственная целая доска - на ней стоит бабушка. Белая, как мел, но быстро пришла в себя. Характер у бабули был действительно генеральский.

Что тут началось! Оказалось, что в медсанбат было прямое попадание. Мало кто выжил, а те, кто остался жив, умирали позднее от заражения крови, потому что там было просто месиво из человеческих тел и земли… Оставшиеся в живых санитарочки и медсестры прибежали к нам с просьбой дать чистое тряпье и раствор для промывания. Бабушка взяла себя в руки. Наш дом тоже превратился в кашу, но она все же что-то там доставала, девчонок приводила в чувство, как могла помогала спасать раненых, пока не пришла помощь из госпиталя.

Из всего этого страшного эпизода я особо запомнила такую деталь - на вишневом деревце висел рукав от моего любимого маминого платья, а в воздухе летали перья от подушек…

Возвращение домой

Невозможно было оставаться в бабушкином доме, опасно, и мама увезла меня к своему отцу, Василию Дмитриевичу Давыдову, дом его находился на берегу Волги, где сейчас бульвар Энгельса.

В один из дней пришла мама с замечательной новостью: наши перешли в наступление. Схватила меня, отца целует, радость была безмерная. Все, говорит, поедем домой, вдруг Вася придет, а нас нет - папа воевал на Донском фронте танкистом… А как добраться - зима снежная была. Отодрали крышку от деревянного чемодана, постелили ветошь, мама завернула меня в пуховый платок, дед привязал ремень, и мы поехали. Сугробы были по колено…Так дошли до грейдера, и мама никак не могла на него подняться.

А наши же в наступление идут - машины мимо одна за одной, ребята в полушубках, шапках-ушанках, в приподнятом настроении едут нас защищать на южных подступах к городу. Конечно, многие из них погибли, хотя уже были победные бои, все это стоит в моих глазах, как будто это произошло вчера.

И одна машина остановилась около нас с мамой, и молоденький боец-водитель выпрыгивает, поднимает меня и отдает ребятам в крытую машину. Мама кричит: “Куда вы ее, она же маленькая!” А он и не спрашивает, маму с собой в кабину усадил: “Не волнуйся, все будет хорошо, не беспокойся, мать”. Мама оборачивается, в окошечко стучит - осторожно, пожалуйста, осторожно. И все бойцы передавали меня из рук в руки - какая ты курносенькая, какая ты хорошенькая, какая ты глазастенькая. У меня, говорил один боец, дома два пацана, но они точь-в-точь похожи на тебя.

“Где ж твой папка”, - спрашивают меня. “Фашистов душит”, - отвечаю им. В свои три года я была еще та патриотка! Хорошие были ребята, не скажу, что идеальные, и слабости им были наверняка присущи, как каждому человеку, но какая?то в них была изначальная чистота, недаром много лет спустя один участник Великой Отечественной признался: “Погибали лучшие из нас, если бы вы знали, какие это были ребята!” А я их помню, что-то в них было детское, видимо, исполнялась заповедь Божья оставаться детьми до конца. Внутри был такой пласт и доброты, и чистоты, и отзывчивости, которая помогала им и спасала нас.

Мы благополучно добрались домой, а бойцы отправились на передовую. Увидели ли папку те пацаны, о которых рассказывал в машине один из бойцов? Как бы я хотела, чтобы все, с кем мы находились тогда, зимой 1942 года, вернулись домой живыми и невредимыми…

Из интервью "ВП" от 29.02.2016.

Понравился материал? Поделитесь с друзьями!

Прочитать ещё

О жизни и подвиге первой женщины-сталевара в СССР Ольги Ковалевой.
Четверть века исполнится 1 июня музею «Дети Царицына – Сталинграда – Волгограда». Создан он на базе Волгоградской станции детского и юношеского туризма и экскурсий. Самый интересный и посещаемый зал музея посвящен сталинградским детям времен Великой Отечественной войны. Наш обозреватель Александр ЛИТВИНОВ побывал в нем вместе с руководителем музея, методистом туристической станции Лилией БОНДАРЕНКО.